Закрыть ... [X]

Василий теркин цитаты из текста

Эти страницы журнала посвящены жизни и творчеству великого русского поэта. Естественно, что они так или иначе касаются и «Нового мира», журнала, которым он руководил и который в своем противостоянии официозной лжи и пропаганде в литературе был последовательным выразителем умонастроений, как позднее это называлось, «оттепели» и объектом постоянного преследования властей, цензуры и верно служивших правящему режиму руководителей Союза писателей.

Н. Дикушина в своей статье, рассматривая материалы недавно вышедшей в свет обширной работы Р. Романовой «Александр Твардовский. Труды и дни», подводит некоторые итоги изучения жизни и творчества поэта и указывает на остающиеся в посвященных ему исследованиях пропуски, опущенные темы и мотивы.

Заметки Валерия Есипова «Встречи без встреч», опирающиеся на книгу «А. Твардовский, М. Гефтер. XX век. Голограммы поэта и историка», раскрывают глубинную органическую связь творчества Твардовского и его деятельности как редактора «Нового мира» с духовным сопротивлением тоталитаризму в общественной жизни и литературе.

Вторая часть предлагаемых публикаций представляет собой извлечения из стенограммы заседания Секретариата правления Союза писателей, на котором обсуждалось опубликованное на страницах журнала «Дружба народов» письмо, шельмующее поэму Твардовского «Василий Теркин на том свете». Письмо это, видимо, из «тактических» соображений переданное в «Дружбу народов» редактором «Октября» Кочетовым, одним из лидеров правоверного мракобесия, было довольно широко использовавшейся тогда в литературных схватках фальсификацией: за мнение читателя («народа») выдавался текст, к которому явно приложили руку должным образом нацеленные сотрудники журнала, находившие поддержку в руководящих кругах. И на заседании это письмо горячо одобряли кочетовско-грибачевско-софроновские «автоматчики» (так они сами себя называли, подчеркивая воинственно-истребительный характер своей деятельности, направленной на уничтожение «оттепельной» крамолы, инакомыслия).

И вот о василий теркин цитаты из текста подобного рода традициях вновь заставляют вспомнить недавние заметки М. Золотоносова. Нет, он не поддерживает своих предшественников — кто нынче будет их поддерживать? Сейчас другая мода… Но, во многом наследуя их методику, он теперь обвиняет Твардовского, «Новый мир», шестидесятников в конформизме, прислуживании властям — будто нет разницы между «Новым миром» Твардовского и «Знаменем» Кожевникова. Именно в бездоказательности, пренебрежении фактами упрекают Золотоносова полемизирующие с ним авторы.

Стоит заметить, что М. Золотоносов не единственный, кто занимается в последнее время такого рода изысканиями, — слово «мода» было сказано не случайно.

Выступая против этой моды, мы хотим напомнить о нерушимости, обязательности историзма…

 

Н. Дикушина

 

«...Не отступая — быть самим собой»

 

(По страницам книги Р. Романовой

«Александр Твардовский. Труды и дни»)

 

В 2005 году, к 60-летию Победы, вышла книга А. Твардовского «“Я в свою ходил атаку…” Дневники. Письма. 1941–1945» (М.: Вагриус. Публикация В. и О. Твардовских) и неожиданная по содержанию, композиции и даже самому заглавию книга «А. Твардовский, М. Гефтер. ХХ век. Голограммы поэта и историка» (М.: Новый хронограф. Автор идеи и составитель Е. Высочина), в которой произведения Твардовского — поэмы, стихотворения, проза — перемежаются статьями и отрывками из записных книжек историка М. Гефтера, образуя своего рода диалог писателя и историка о событиях ХХ века. Осенью 2005 года в журнале «Знамя» завершилась публикация «Рабочих тетрадей» 60-х годов (публикация В. и О. Твардовских).

Три книги Твардовского — событие, знаменательное в литературной (и не только литературной) жизни.

А в 2006 году вышла большая работа о жизни и творчестве поэта: книга Р. Романовой «Александр Твардовский. Труды и дни» 1 .

Книга Р. Романовой заслуживает серьезного внимания. Это итог многолетней работы автора, более двух десятилетий трудившегося над созданием научной биографии Твардовского, итог обследования архивов Москвы и Смоленска, изучениябиблиографических источников, периодики. Книга строго документальна, и эта документальность придает ей особый интерес.

События жизни Твардовского «расписаны» год за годом, месяц за месяцем, а порою и день за днем. Детство и юность на Смоленщине, первые поэтические опыты, Москва, успех «Страны Муравии», война с Финляндией, Великая Отечественная война… Вплоть до трагической даты 18 декабря 1971 года.

В череде событий, которыми была так богата жизнь Твардовского, можно выделить несколько «линий жизни». Одна из них, проходящая через всю жизнь поэта и последовательно освещенная Р. Романовой, — история взаимоотношений Твардовского с властью. Тема эта, вообще важная для русской литературы, приобретает особое значение при изучении литературы советского периода.

Р. Романова привлекла документы, касающиеся отношений Твардовского не только с высшей властью — партийной. В документах, собранных в книге, власть предстает многоликой и многообразной: это советские чиновники разных рангов и областей деятельности, чиновники партийные, государственные, литературные.

Казалось, Твардовский Советской властью был обласкан: орденоносец, трижды лауреат Сталинской премии, один из немногих писателей награжденный Ленинской премией, депутат Верховного Совета РСФСР, член ЦК КПСС, делегат партийных съездов. Все это было. Сталин, по свидетельству А. Фадеева, лично внес имя Твардовского в список лауреатов Сталинской премии первой степени за поэму «Василий Теркин»2 . Все это давало повод для обвинений Твардовского в сталинизме.

Но не было ни одного десятилетия в жизни Твардовского, и об этом свидетельствуют документы, когда бы на него не падало подозрение в том, что в своем творчестве и в редакторской деятельности он пропагандирует вредные, «чуждые партии и народу» идеи.

Напечатанная в Москве в 1936 году, поэма «Страна Муравия», сразу завоевавшая широкое признание, в 1937-м на родине поэта, в Смоленске, была объявлена «кулацкой». «Автором протаскивается не что иное, как бухаринско-кулацкий тезис — “коллективизация — результат административного нажима”», — утверждал начальник Смоленского Облглавлита и требовал: переиздание поэмы «воспретить» (с. 141, 143). Особенно инкриминировались Твардовскому строки, снятые Главлитом при публикации поэмы в Москве в «Красной нови», которые он хотел восстановить во втором издании:

 

Их не били, не вязали,

Не пытали пытками, —

Их везли, везли возами

С детьми и пожитками.

А кто сам не шел из хаты,

Кто кидался в обмороки, —

Милицейские ребята

Выводили под руки.

 

Эти строки Твардовский смог восстановить только в          5-томном Собрании сочинений.

Инкриминировалась Твардовскому и его дружба с А. Македоновым, который в 1937 году был объявлен врагом народа, исключен из партии и арестован. И Твардовский, уже известный к концу 30-х годов поэт, в 1939-м награжденный орденом Ленина, а за участие в финской кампании — орденом Красной Звезды, в 1940-м вызывается для допроса по делу своего друга. Р. Романова приводит два документа: письмо Твардовского и М. Исаковского от 6 апреля 1939 года прокурору Смоленской области «об облегчении участи репрессированного А.В. Македонова» и протокол «допроса Твардовского Александра Трифоновича в качестве свидетеля от 30 октября 1940 года», тоже по делу Македонова. И в одном, и в другом документе арестованному другу Твардовским дана самая положительная характеристика (с. 153–155, 172–173).

Всю войну Твардовский провел на фронте, во фронтовой печати. И помимо обязательных для фронтового корреспондента стихов и очерков написал поэмы «Василий Теркин», завоевавшую широчайшую популярность читателей, и «Дом у дороги». Но и в те годы нападки на Твардовского не прекращались. Так, редактор газеты «Красная армия», в которой Твардовский работал военным корреспондентом, написал на него форменный донос в Отдел печати ПУРККА. Он обвинял поэта в том, что тот мало писал и «не нашел места в газете», хотя за время работы в этой газете Твардовским на ее страницах было опубликовано более семидесяти стихотворений, очерки о героях войны, с его участием было создано сатирическое приложение к газете «Громилка» и пр.3 . К сожалению, этот факт не приводится Р. Романовой. Не сказано и о начавшихся уже во время войны нападках на «Василия Теркина». Замечу попутно, что период войны вообще освещен в ее книге недостаточно полно, не отмечены многие публикации во фронтовой и центральной печати. Это особенно заметно при сопоставлении раздела о войне, занявшего в книге всего 62 страницы, с другими разделами. Не говорю уже о сопоставлении его с «Рабочими тетрадями», вошедшими в книгу «Я в свою ходил атаку...».

Как уже говорилось, за поэму «Василий Теркин» Твардовский получил еще одну Сталинскую премию (первую Сталинскую премию он получил за «кулацкую» поэму «Страна Муравия» в 1941 году). Высокая награда, казалось бы, должна была оберечь его от нападок, но и в партийных, и в писательских кругах находились критики, видевшие серьезные идейные просчеты Твардовского в том, что его герой, Теркин, — русский, а не советский солдат и что в поэме ни разу не упомянуто имя Сталина.

Открытая проработка Твардовского началась в 1947 году после публикации очерков «Родина и чужбина». Р. Романова привела стенограммы обсуждений очерков в редакции «Литературной газеты» и на секции прозы СП СССР, сигналом к которым послужила опубликованная 20 декабря 1947 года в «Литературной газете» статья В. Ермилова «Фальшивая проза», написанная, разумеется, не по собственной инициативе критика. Эту позицию в отношении очерков Твардовского заняли и некоторые работники ЦК ВКП(б). Вслед за В. Ермиловым 15 января 1948 года в «Комсомольской правде» со статьей «“Малый мир” Александра Твардовского» выступил Б. Рюриков, который тогда был ответственным работником Отдела агитации и пропаганды Центрального комитета партии. Он критиковал Твардовского за «мелочность и узость взгляда на действительность». Затем прошло обсуждение очерков на секции прозы СП СССР, имевшее тот же грубый проработочный характер.

 К сожалению (и это общий недостаток книги), Р. Романова рассматривает биографию и творчество Твардовского в полной изоляции от историко-литературного процесса. Но ведь направленность критики в адрес Твардовского на обсуждениях его очерков, конечно же, велась «в духе» и под непосредственным воздействием постановлений ЦК ВКП(б) 1946 года по идеологическим вопросам, а они Р. Романовой даже не упоминаются. Между тем на эти постановления прямо ссылались некоторые участники дискуссий.

Что только ни говорилось в адрес Твардовского! Обвинения в «безыдейности» (это слово вошло в обиход литературной критики после постановления ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград»), национальной ограниченности, пессимизме, несоответствии его очерков жизненной правде, даже извращении правды, «идеологическом вывихе», отсутствии «чувства нового» и прочих грехах содержались едва ли не в каждом выступлении. Все это было адресовано автору поэм «Василий Теркин» и «Дом у дороги». Впрочем, поэма «Дом у дороги» на обсуждении тоже подверглась критике. Как говорили выступавшие, она не отражала жизни колхоза («Там нет признаков думы о колхозе», с. 298).

 Трудная для Твардовского полоса наступила в 1950 году, когда по настоянию Фадеева он сменил К. Симонова на посту главного редактора «Нового мира». К сожалению, Р. Романова не прослеживает, как постепенно нарастали обвинения в адрес Твардовского-редактора в связи с опубликованными в «Новом мире» статьями В. Померанцева, М. Лифшица, Ф. Абрамова и М. Щеглова, которые рассматривались как ошибочная и даже вредная линия «Нового мира». Почти нет упоминаний о напряженной работе Твардовского над поэмой «Теркин на том свете». Не привела она и крайне важные документы, опубликованные в статье Ю. Буртина4 . Это смягчило реальную картину борьбы с Твардовским, в которой в 1954 году уже открыто участвовали ответственные работники ЦК КПСС. В частности, не процитирована информационная записка работников отдела культуры ЦК КПСС в адрес секретариата ЦК от 5 июня 1954 года, в которой утверждалось, что «политически ошибочная линия “Нового мира” объясняется прежде всего идейно-порочными взглядами самого Твардовского», а новая его поэма характеризовалась как «клевета на советское общество». Не сказано о заседании секретариата ЦК КПСС под председательством Н.С. Хрущева 7 июля 1954 года. На этом заседании некоторые работники ЦК выступили с предложением вынести постановление о «Новом мире», аналогичное известному постановлению ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», и тем самым осудить Твардовского так же, как были осуждены А. Ахматова и М. Зощенко, на долгие годы вычеркнутые из литературы5 . Не отмечено, что Твардовский был снят с поста главного редактора журнала, а поэма «Теркин на том свете» осуждена как «идейно порочная» решением секретариата ЦК КПСС от 23 июля 1954 года «Об ошибках журнала “Новый мир”», то есть решением самой высокой инстанции.

 И все же опубликованные в книге документы свидетельствуют о том, какой жесткой, даже жестокой, была «критика» поэта партийными и литературными чиновниками и какой тяжелый урон был нанесен его творчеству. Вот записи в «Рабочих тетрадях».

«До крайности неопределенное и бесперспективное состояние. Все как-то висит. Живу одним днем, с утра до вечера, с вечера до утра», — записал Твардовский в своей «Рабочей тетради» 29 сентября 1954 года, а 5 октября: «Праздное уныние, непродуктивная болтовня, скука ожидания возможности хоть чем-нибудь заняться…»6  О том же его первая в 1955 году запись (ее привела Р. Романова): «Не собрался подводить итоги года — они грустные: одна глава “Далей”, да и та написана вчерне в декабре 53.

Первый год за много лет, когда у меня задержана и предана анафеме большая, хотя бы по объему, вещь»7 .

 Но Твардовский обладал могучей силой сопротивления. Непонятно, почему Р. Романова не зафиксировала очень важную запись Твардовского от 19 января 1955 года: «Потихоньку выходя из уныния и мучительной бездеятельности, стал думать, как дальше быть.

Надо двигать “Дали” <…>

Параллельно идут мысли о “Пане”»8 .

Годы 1955–1958 были для Твардовского относительно спокойными и творческими. Правда, тяжелым ударом для него было самоубийство Фадеева, с которым его связывали давние дружеские, хотя и сложные в конце жизни Фадеева, отношения. Его памяти он посвятил одну из лучших глав поэмы «За далью — даль» — «На Ангаре», написанную после поездки по совету Фадеева через всю Сибирь на Дальний Восток. Эта глава была напечатана в «Правде», потому что в те годы интерес к Твардовскому неожиданно стал проявлять Н. Хрущев.

На какое-то время расположение первого лица партии обеспечило Твардовскому достаточно благоприятные условия для творчества. А в 1958 году он был вновь назначен главным редактором «Нового мира». За время до свержения Хрущева в 1963 году Твардовский завершил поэму «За далью — даль», за которую получил самую высокую в те годы государственную награду — Ленинскую премию (он целиком передал ее Починковскому району Смоленской области на строительство Дома культуры). Завершил он и поэму «Теркин на том свете» и читал ее Хрущеву в присутствии работников ЦК и иностранных писателей. Поэма была напечатана в «Известиях» и «Новом мире».

 Твардовскому как редактору удалось ввести в русскую литературу А. Солженицына, никому тогда не известного автора, добившись публикации на страницах «Нового мира» повести «Один день Ивана Денисовича». В книге, к сожалению, отсутствуют документы, свидетельствующие, каких трудов стоило это Твардовскому. Цитата из книги Солженицына весьма субъективна и потому неточно передает содержание беседы Твардовского с Н. Хрущевым9 .

Отношение «верхов» к Твардовскому становится все более нетерпимым после снятия Хрущева с поста Генерального секретаря ЦК КПСС. Правда, Р. Романова приводит ряд документов, позволяющих понять, что Твардовский и при Хрущеве фактически постоянно был «под колпаком» и его деятельность «отслеживалась» представителями различных «инстанций», включая самые высокие, то есть работниками ЦК КПСС и КГБ. Вот эти документы, которые хранились в архиве ЦК КПСС.

1 марта 1957 года Твардовский принял участие в обсуждении фильма М. Швейцера «Саша вступает в жизнь» (литературный сценарий В. Тендрякова) на Художественном совете Мосфильма. Отметив некоторые слабые стороны фильма, он тем не менее сказал, что «фильм будет иметь триумфальное шествие по стране, что его поймут и в низах и в верхах, что он сделает большое дело» (с. 463). 31 мая в докладной записке в ЦК КПСС работники ЦК Б. Рюриков и И. Черноуцан сообщали: «Следует сказать, что фрондирующая группа московских литераторов пытается оказать влияние и на другие виды искусства. Так, например, на художественном совете киностудии “Мосфильм” Э. Казакевич, А. Твардовский отстаивали вместе с автором сценария В. Тендряковым порочный фильм “Тугой узел” (первоначальное название фильма. — Н.Д.), который был объявлен подлинно партийным, программным для нашего искусства произведением» (с. 463).

 27 октября 1961 года Твардовский выступил на XXII съезде КПСС. В книге дана обширная выдержка из его речи и следом приводится докладная записка по этому поводу зав. отделом ЦК КПСС Д. Поликарпова.

 «Да, недостаток наших книг — прежде всего недостаток правды жизни, авторская оглядка: что можно, что нельзя, то есть недоверие к читателю, я-то, мол, умник, все понимаю, а он вдруг что-нибудь не так поймет и перестанет план выполнять…», — говорил Твардовский. А. Поликарпов в своей докладной записке предостерегал: «…в речи т. Твардовского была допущена односторонность, а некоторые акценты ее дают основание для поддержки тенденций, уводящих от главной линии развития литературы <…> Вопрос о правде жизни в искусстве не может быть правильно решен без учета партийных позиций писателя, партийности творчества, о чем ни слова не сказано в выступлении т. Твардовского» (с. 556).

В январе 1965 года отмечалось 40-летие «Нового мира», и Твардовский написал для первого номера журнала передовую статью, которую перед опубликованием, как положено, читали в отделе культуры ЦК КПСС. И опять Д. Поликарпов вместе с другим работником ЦК А. Галановым отмечал: «В статье содержатся неправильные положения, которые могут дезориентировать литературную общественность, направить развитие литературы по ошибочному пути <…> “Новый мир” считает по-прежнему актуальным и важным освещение в литературе тюремно-лагерных тем, злоупотреблений властью в прошлом <…> Нечеткие, двусмысленные положения статьи о пользе правдивых произведений могут быть истолкованы как призыв к активизации литературы “критического” направления, к размашистому изображению недостатков и трудностей нашей жизни». Разумеется, следовал вывод: «…опубликование статьи в настоящем виде невозможно» (с. 626–628).

За Твардовским была установлена и прямая слежка.

В начале сентября 1965 года редакция «Нового мира» во главе с Твардовским выезжала в Новосибирск, где выступала пред сотрудниками Академгородка. А 30 сентября председатель КГБ В. Семичастный направил в ЦК КПСС доклад об этой поездке, о встречах редколлегии журнала с читателями, даже об ответах Твардовского на вопросы, заданные в частных беседах (с. 637).

В марте 1968 года новый председатель КГБ Ю. Андропов «в порядке информации» сообщал в ЦК о распространявшемся «в узком кругу писателей старшего поколения» письме Каверина к Федину. Отмечена реакция на это письмо одного только Твардовского: «Твардовский, ознакомившись с указанным письмом, поблагодарил Каверина за честную позицию» (с. 703–704).

 24 ноября 1969 года Ю. Андропов сообщал о том, что «среди творческой интеллигенции получил неофициальное распространение полный текст поэмы Твардовского “По праву памяти” (в СССР опубликована в отрывках). По поступившим в Комитет госбезопасности данным, указанная поэма по нелегальным каналам передана за рубеж и опубликована во Франции» (с. 734).

26 августа 1970 года, то есть уже после снятия Твардовского с поста главного редактора «Нового мира», Ю. Андропов под грифом «Секретно» сообщал в ЦК КПСС, что в КГБ «поступили материалы о настроениях поэта А. Твардовского», и приводились слова Твардовского об отношении к Сталину, сказанные им в частной беседе (с. 755).

В книге собраны также документы, свидетельствующие, что осуждение позиции Твардовского «наверху» находило отражение, точнее поддержку, в выступлениях печати. Особенно яростной была критика поэмы «Теркин на том свете» и постановки ее В. Плучеком в театре Сатиры. Премьера спектакля состоялась 6 февраля 1966 года, а уже 12 февраля сотрудники газеты «Советская культура» во главе с главным редактором Д. Большовым направили в Президиум ЦК КПСС заключение о постановке. «Первые просмотры этого спектакля, на которых мы присутствовали, дают основание утверждать, что мы имеем дело с произведением антисоветским и античекистским по своему существу. Мы были поражены тем, как советский театр смог нанести глубочайшее оскорбление гражданским, патриотическим чувствам советских людей». Так начиналось письмо. А далее шли прямые обвинения в адрес автора поэмы, в которой, по словам критиков, содержится «откровенное издевательство над многими политическими ценностями, составляющими суть коммунистической идеологии»; «почти полное совпадение авторских выпадов, намеков и полунамеков в адрес органов государственной безопасности, в адрес наших славных чекистов с клеветой, характерной для буржуазной пропаганды»; «главный порок — в литературном первоисточнике, которому, к сожалению, до сих пор не дана принципиальная партийная оценка». Вывод авторов письма, естественно, был однозначным: «Считаем, что такому спектаклю не место на советской сцене». И тут же выдвигалось иезуитское предложение: «Снятие спектакля с репертуара <…> не обязательно было бы осуществлять только административными мерами <…> Можно было бы, например, организовать просмотр и обсуждение спектакля рабочей аудиторией, партийным активом. Уверены, что даже минимальная предварительная подготовка такого обсуждения могла бы дать весьма положительные результаты <…> в рабочей аудитории может возникнуть прямая обструкция спектакля» (с. 651–652).

Подготовка «рабочих аудиторий» и просто рабочих для участия в критике Твардовского и журнала «Новый мир», который он редактировал, в 60-е годы стала своего рода нормой. Ни один журнал не подвергался в те годы такой «демократической» критике, как «Новый мир». Р. Романова привела примеры этой критики журнала. Правда, среди критикующих журнал оказались и артист Б. Чирков, и скульптор Е. Вучетич.

 Но, разумеется, главными критиками «Нового мира» выступали сами литераторы. Собратья по перу не могли простить Твардовскому-редактору той колоссальной популярности, которую в годы его редакторства завоевал журнал среди читающей публики. В 60-е годы число читателей было огромным, и тираж «Нового мира» рос год от года.

Была и еще одна причина враждебного отношения ряда литераторов, группировавшихся преимущественно вокруг журнала «Октябрь», к «Новому миру» и его редактору. Ее вскользь коснулся Д. Поликарпов в упоминавшейся выше записке по поводу речи Твардовского на XXII съезде КПСС, которую цитирует Р. Романова: «Выступая на III съезде писателей, на съезде учителей, на XXI и XXII съездах партии, — писал Поликарпов, — т. Твардовский справедливо призывал к повышению мастерства, резко критиковал поток серых и посредственных произведений. Однако <…> вопрос этот был поставлен излишне размашисто и потому удар наносился не только по безответственным халтурщикам, но и по книгам средних писателей, честно работающих в литературе…» (с. 557). Вот эти «средние писатели» и были главными блюстителями идейной чистоты в литературе и главными противниками «Нового мира».

 Партийная власть широко использовала и такой рычаг борьбы с «Новым миром», как цензура — Главлит. Очевидно, в 60-е годы не было ни одного номера журнала, который бы не был задержан именно цензурой. Часто «сомнительные материалы» просто снимались. О мытарствах руководства журнала, защищавшего своих авторов перед цензурой и перед «вышестоящими» организациями, достаточно полно рассказано и В. Лакшиным, и А. Кондратовичем, и самим Твардовским в его «Рабочих тетрадях» и письмах.

«Дела плохи, журнал как в блокаде», — записал Твардовский 19 июня 1965 года10 .

В книге Р. Романовой тема «цензуры» оказалась важной и необходимой, дополняющей картину изнурительных литературных боев, крупных и мелких стычек с чиновниками из Главлита, которые приходилось почти ежедневно вести Твардовскому и его помощникам. Однако автору не удалось передать напряженность этой борьбы, ее драматизм, когда задерживались, а часто просто не допускались к печати произведения, определявшие направление не только «Нового мира», но всей литературы 60-х годов. Перечень этих «состоявшихся и несостоявшихся публикаций», занимающий колонку газетного листа, приведен в статье Ю. Буртина «О сталинисте Твардовском, который терпел и молчал» (Полемика с Викторией Шохиной)»11 . При этом Ю. Буртин оговаривается, что перечень этот — неполный.

Самым трудным и едва ли не самым уязвимым участком борьбы, которую вел Твардовский, точнее, которая ему непрестанно навязывалась, была его борьба за Солженицына. Она продолжалась и после публикации «Одного дня Ивана Денисовича». Тема Солженицына непременно должна была присутствовать в книге Р. Романовой, но автор, к сожалению, не раскрыл ее достаточно полно и объективно, широко пользуясь только цитатами из книги Солженицына «Бодался теленок с дубом», в которой субъективно и часто неточно освещались и события литературной жизни, и позиция Твардовского. Есть и пропуски. Так, не указана докладная записка работников ЦК КПСС от 24 мая 1968 года по поводу настойчивого стремления Твардовского опубликовать в журнале роман «Раковый корпус». Однако несомненную документальную ценность представляют напечатанные в книге протоколы и стенограммы заседаний СП СССР, посвященных Солженицыну.

В числе прочего, в книге не нашла отражение реакция Твардовского на события в Чехословакии в августе 1968 года, когда наши танки вошли в Прагу. Для Твардовского, как для многих, это событие было потрясением. 29 августа он записал в «Рабочей тетради»:

«Страшная десятидневка.

 

Что делать нам с тобой, моя присяга,

Где взять слова, чтоб рассказать о том,

Как в сорок пятом нас встречала Прага

И как встречает в шестьдесят восьмом.

 

 Записывать — все без меня записано.

 Встал в 4, в 5 слушал радио — в первый раз попробовал этот час. Слушал до 6, курил, плакал, прихлебывая чай».

 А 5 сентября на предложение Секретариата СП подписать письмо чешским писателям Твардовский ответил отказом: «Письмо <…> писателям Чехословакии подписать решительно не могу, т.к. его содержание представляется мне весьма невыгодным для чести и совести советского писателя»12 .

Эта последовательность поступков Твардовского, решительно не соглашавшегося со всем, так или иначе носившим на себе печать сталинизма, вызывала все более и более усиливающееся недовольство и руководства Союза писателей, и работников ЦК КПСС. Борьба с Твардовским и «Новым миром», в сущности, и определяла главное направление «политики партии в области литературы» во второй половине 60-х годов.

Одержать победу в столкновении идей противники Твардовского не могли: по-прежнему примитивными были их аргументы. Тогда в ход пошли методы административного воздействия. Твардовского уже не выдвигали ни в Верховный Совет, ни в ЦК КПСС. Делегат ХХ, ХХI и ХХII партийных съездов, на ХХIII съезд он «избран» не был, хотя делегатами его стали многие писатели — в основном, противники Твардовского. После того, как на Комитете по Ленинским премиям Твардовский отстаивал кандидатуру А. Солженицына, он в состав Комитета более не включался (этот факт в книге не упоминается).

А в середине мая 1969 года секретарь Союза писателей К. Воронков предложил Твардовскому подать заявление об уходе из «Нового мира»13  и перейти на штатную работу в Секретариат Союза писателей СССР.

Р. Романова излагает этот факт, опираясь на воспоминания В. Лакшина и А. Кондратовича. Но как бы ни были достоверны эти источники, в них, естественно, не могло быть тех подробностей, которые сохранили «Рабочие тетради». Размышляя о предложении Воронкова, которое означало снятие его с поста главного редактора «Нового мира», Твардовский писал 4 июня 1969 года, вспоминая о разных формах воздействия на него чиновников:

«В сущности, меня снимали года три-четыре, снимали по частям.

И тогда, когда шел бой за С<олженицы>на на Лен<инском> ком<ите>те, откуда меня после этого вычеркнули.

И когда снимали плучековский спектакль.

И когда выводили из кандидатов, депутатов и т.д.

И когда снимали Дем<ентьева> и Закса, а я лишь удержался не подать заявление, которое было уже написано.

И т<ак> д<алее>, и т<ак> д<алее>….

Сил нет все переворачивать и выстраивать в ряд, но все, как на ладони….»14 .

Очевидно, под воздействием этих воспоминаний Твардовский принял решение уйти из журнала и даже написал заявление в Секретариат правления Союза писателей СССР. Текст этого заявления записан в «Рабочей тетради»:

«Поскольку мне предложено от имени Секретариата подать в отставку, естественно, мне ничего не остается, кроме как подчиниться и просить об освобождении меня от занимаемой должности главного редактора “Нового мира”, — писал он. — Однако глубокое — при всех изъянах — чувство удовлетворения работой в журнале, которому я посвятил свыше 15 лет своей жизни, отчетливое понимание его роли в развитии советской литературы, а также то, что я всегда считал и считаю наиболее достойной формой общественной деятельности писателя деятельность журнальную, заставляет меня решительно отклонить предложение о вступлении в штатную должность при Союзе писателей.

Надеюсь быть еще полезным родине и партии непосредственно моим пером литератора»15 .

 Свое заявление Твардовский в Секретариат не отослал, решив по некотором размышлении, что предложение Воронкова еще не повод для ухода. Это решение поддержали жена Мария Илларионовна и приехавшие в Пахру сотрудники редакции, которые заявили, что «в случае подачи <…> заявления, тотчас подать все, единовременно и дружно об уходе своем» (там же).

 На какое-то время вопрос об уходе Твардовского из «Нового мира», казалось, был отложен. Но летом началась массированная атака на журнал. 26 июля 1969 года в «Огоньке» появилось письмо 11 литераторов «Против чего выступает “Новый мир”?».

«Ну, подлинно: такого еще не бывало — по глупости, наглости, лжи и т.п.», — записал Твардовский в «Рабочей тетради» 27 июля, прочитав этот, по его словам, «антиновомирский, открыто фашиствующий манифест»16 .

 Развернувшаяся в печати после появления «письма одиннадцати» дискуссия носила односторонний характер и явно поддерживалась «верхами»17 .

«Именно со статьи в “Огоньке” начался разгром “Нового мира”. Рассчитанный. Запланированный. Статья была артподготовкой к последнему штурму», — вспоминал А. Кондратович, слова которого привела Р. Романова (с. 722).

Положение партийного руководства было, тем не менее, сложным. Об этом свидетельствует написанная 6 августа зам. зав. отделом культуры ЦК КПСС Ю. Мелентьевым докладная записка «О журнале “Новый мир”», из которой следовало, что Твардовского совсем не просто снять с должности главного редактора, если он сам не подаст заявление об уходе (с. 729–730).

На это Твардовского и провоцировали, когда предложили «для укрепления редколлегии журнала» дать новых заместителей и выдвинули кандидатуры, явно для него не приемлемые, от которых Твардовский решительно отказался, настаивая на кандидатурах литераторов, которых он хорошо знал. «Тов. Твардовский продолжал настаивать на включении в состав редколлегии А. Дементьева и на утверждении В. Лакшина заместителем главного редактора, вновь отклонив рекомендованные Секретариатом Союза писателей СССР кандидатуры», — несколько даже растерянно докладывал 6 августа 1969 года Ю. Мелентьев. Противники Твардовского временно отступили (с. 729).

Но после относительной передышки последовал новый удар по Твардовскому и журналу: 3 ноября 1969 года из Союза писателей был исключен Солженицын. Твардовский сразу понял, что удар направлен не только против Солженицына. 5 ноября он записал в «Рабочей тетради»: «Вот оно то самое, которое. Оно подбиралось потихоньку давно, было “запрограммировано” в мире чиновников, не ведающих или хорошо ведающих, что творят. Солженицын исключен из Союза писателей в Рязани <…> Все <…> идет “заподлицо” — и моя судьба, и Солженицына, и “Н<ового> м<ира>”. Имя мое и название журнала, несмотря на принадлежащий им нешуточный авторитет, табуировано безоговорочно»18 .

Как это видно из записей Твардовского в «Рабочей тетради», Воронков еще не раз предлагал Твардовскому перейти на работу в аппарат Союза писателей СССР, то есть уйти из «Нового мира». Твардовский не соглашался. Тогда был предпринят решительный ход, о чем свидетельствуют приведенные Р. Романовой документы. 3 февраля 1970 года на заседании бюро Секретариата правления СП СССР без ведома Твардовского было принято постановление утвердить первым заместителем главного редактора журнала «Новый мир» A. Большова (с. 740). Это был тот самый Большов, который критиковал поэму «Теркин на том свете» и ее постановку в театре Сатиры и требовал снятия спектакля. Твардовский не знал ни самого Большова, ни его оценки поэмы. Однако самый факт назначения заместителя без ведома главного редактора Твардовского возмутил. К тому же в состав редколлегии журнала, опять же без согласия Твардовского, был введен А. Овчаренко, незадолго до этого критиковавший поэму «По праву памяти» как «кулацкую».

Произошло то, на что и надеялись противники Твардовского: он подал заявление об уходе с поста главного редактора. «…считаю этот факт беспрецедентным ущемлением прав главного редактора, носящим по отношению ко мне оскорбительный характер, и не могу не рассматривать его как прямое понуждение меня к отставке, об этом я вчера заявил на словах т. Воронкову и сегодня заявляю в письменном виде.

Прошу Секретариат Правления Союза писателей снять мою подпись главного редактора на второй (февральской) книжке “Нового Мира”, так как не могу уже нести ответственность за ее содержание»19 .

Одновременно с драматической ситуацией, сложившейся вокруг «Нового мира», возник шум в связи с публикацией на Западе поэмы «По праву памяти», которая, уже сверстанная в 1969 году, была задержана Главлитом. Твардовский обращался тогда в Секретариат СП с просьбой обсудить поэму, но обсуждение не состоялось, а тем временем поэма была напечатана во Франции и Италии. Теперь от Твардовского требовали выступить в «Литературной газете» с осуждением действий зарубежной печати. Отлично сознавая незаконность публикации его поэмы на Западе, Твардовский считал, что «наиболее действенной формой отповеди было бы опубликование (после соответствующего обсуждения) самой моей поэмы в подлинном ее виде, что свело бы на нет эффект провокационных попыток опорочить это мое произведение». Так он писал Л. Брежневу.

Поэма, разумеется, в советской печати опубликована не была, а письмо Твардовского осталось без ответа. То ли оно поздно поступило к адресату, то ли адресат не счел нужным ответить.

Между тем это письмо (текст его приводится Р. Романовой) очень точно определяло тогдашнее положение Твардовского, поэта и редактора.

«К сожалению, я имею основания предполагать, что задержание поэмы Главлитом — со всеми вытекающими из этого печальными для меня последствиями — объясняется ее недвусмысленной направленностью против культа личности Сталина, а также автобиографическим характером поэмы. Но известно, что автобиографичность художественного произведения и мотивы личной судьбы автора — не одно и то же, — писал Твардовский. — Как художника меня сформировали годы первых пятилеток (“Страна Муравия”), годы Великой Отечественной войны (“Василий Теркин”), и в чисто личном плане у меня нет оснований считать себя обиженным Сталиным. Выходит, как это ни парадоксально, что Сталин при жизни награждал меня орденами и премиями, а нынешние сталинисты травят. Но, конечно же, не через призму личной судьбы отразилось в моей поэме историческое время, а в духе глубоко воспринятых мною решений последних съездов нашей партии.

 Мне известны попытки противопоставить поэта Твардовского Твардовскому-редактору. Такое разделение совершенно неправомерно. За последние двадцать лет все мои произведения — стихи, поэмы, в том числе удостоенная Ленинской премии поэма “За далью — даль” — впервые появились на страницах “Нового мира”. Иными словами, все мое творчество неразрывно связано с журналом, которому я отдал более пятнадцати лет своей жизни» (с. 743).

 Но почему власти медлили и так долго «терпели» Твардовского, дав ему возможность более десяти лет подряд руководить «Новым миром»? Первый срок его редакторства длился немногим более трех лет, и Твардовский был снят Хрущевым через год после смерти Сталина. Но тогда страна находилась еще во власти сталинизма, и политика партии определялась идеологией, заложенной в печально известных постановлениях Центрального комитета по вопросам литературы и искусства, принятых в конце 40-х годов, при Сталине.

Шестидесятые годы были началом идейного и нравственного раскрепощения нашего общества, освобождения от догм «принципа партийности», когда стало возможным знать горькую, тщательно скрываемую ранее правду и о прошлом и о настоящем и писать о ней. Борьба со сталинизмом, со всеми проявлениями культа личности, обращение к запретным ранее темам определили главное направление литературы 60-х годов, и «Новый мир» Твардовского явился центром, куда стягивались ее самые талантливые и самые прогрессивные силы.

На какое-то время выступать против «Нового мира» означало выступать против решений ХХ съезда партии. К тому же журнал имел поддержку самых широких слоев читателей.

Для людей шестидесятых годов прошлого века «Новый мир» стал «эталоном высокой художественности», и, главное, журнал «собрал на своих страницах множество талантливейших современных советских писателей. Авторитет, которым он пользуется как в нашей стране, так и среди прогрессивной интеллигенции всего мира, делает его явлением совершенно исключительным», — так характеризовали «Новый мир» писатели и старшего и молодого поколения в своем письме на имя Л. Брежнева (с. 744).

Разумеется, успех журнала был во многом обязан личности его главного редактора, его творческому и нравственному авторитету.

«А.Т. Твардовского можно смело назвать национальным поэтом России и народным поэтом Советского Союза. Значение его творчества для нашей литературы неоценимо. У нас нет поэта равного ему по таланту и значению» (с. 744). Это было написано в том же письме писателей Брежневу.

Р. Романова привела и слова С. Маршака о поэме «За далью — даль»: «У Твардовского, как у Пушкина, — особое качество только этих двух поэтов — счастливое слияние в главном личности и страны» (с. 527). Сопоставление Твардовского и Пушкина в разных аспектах постоянно возникало в размышлениях о Твардовском историка М. Гефтера.

К. Чуковский писал Твардовскому, прочитав его стихи, напечатанные в первом номере «Нового мира» за 1969 год: «…все это чистейшая классика, созданная на веки веков»20 .

Твардовский приобретал все больший авторитет не только на родине, но и на Западе. Он выезжал в Италию, Францию, Англию, был приглашен в США, встречался с приезжавшими в СССР зарубежными писателями, вошел в руководство КОМЕС. Р. Романова собрала много материалов о зарубежных поездках Твардовского из архива Иностранной комиссии СП СССР, освещающих его роль в укреплении международных связей писателей СССР и Европы, не формальных, но творческих и человеческих.

Это международное признание Твардовского на Западе на какое-то время также сдерживало его противников, литературных и партийных чиновников. И они медлили, боялись предпринимать решительные действия. Но в конце концов все же вынудили Твардовского уйти из «Нового мира».

О том, какая цена была заплачена Твардовским за то, что «Новый мир» продержался под его руководством двенадцать лет, он признался самому себе, спустя месяц после ухода из журнала.

21 марта 1970 года, в день весеннего равноденствия, он записал в «Рабочей тетради»: «Нынешняя моя весна света — как после многолетней болезни оклемаюсь, еще не веря, что “болезнь” позади. Именно что болезнь — 12 лет без передышки (с “передышками” известного рода), без отпусков и сроков. Как бы болезнь непонимания, невнимания к тому, что нельзя (авось, можно!). Выбиваясь из хомута, боком, боком по скользкой глине изволока, под кручу, с замираньем в груди (сорвусь!), с мукой и отвращеньем и только неизменным сознанием, что бросить нельзя — совесть заест. И весь мир понял, что “Новый мир” тянул до последнего часа свой непомерной тяжести воз. Дотянуть заведомо нельзя было, но в том же и суть, что тянули, несмотря на эту заведомую невозможность дотянуть»21 .

Это, пожалуй, одна из самых горьких записей в «Рабочих тетрадях».

Но, оказалось, болезнь не отступила. «Непомерной тяжести воз» дал о себе знать: через полгода, 24 сентября 1970 года Твардовский был госпитализирован. Инсульт. А через три недели еще один диагноз: рак легкого, стремительно развивающийся процесс неизлечимой болезни.

Но в самом конце жизни, на самом ее «донышке», незадолго до свалившей его смертельной болезни, в июне 1970 года Твардовский совершил поступок, который свидетельствовал, что он остался верен себе. Узнав, что в калужскую психиатрическую больницу был насильно помещен Жорес Медведев (в 60-е годы тюремные камеры нередко заменялись «психушками»), Твардовский поехал туда вместе с В. Тендряковым. В «Рабочих тетрадях» об этом короткая — последняя — запись: «В воскресенье — Рой <Медведев> с известием о Жоресе. Послал телеграмму в Калугу»22 . Р. Романова сообщила об этой поездке, опираясь на воспоминания Р. Медведева. Приехав в больницу, Твардовский и Тендряков долго беседовали с Жоресом Медведевым, а потом настояли на встрече с главным врачом больницы, который пообещал через три дня выписать пациента. Рой Медведев вспоминал, что после поездки «Александр Трифонович с присущей ему откровенностью говорил, что вначале ему не очень хотелось ехать в психиатрическую больницу. “Но я вспомнил: “если не я, то кто же, если не сейчас, то когда же?” — и мои сомнения отпали…”» (с. 752).

Р. Романова привела также строки из воспоминаний Ю. Трифонова об этой поездке: «Участие Александра Трифоновича в вызволении Медведева, такое открытое и демонстративное, было актом мужества и независимости, ибо, по некоторым сведениям, Александра Трифоновича в связи с его шестидесятилетием в июне ожидала высокая награда — чуть ли не звание Героя Социалистического Труда. Все понимали, что теперь это вряд ли состоится» (с. 753).

Не состоялось. В 1970 году в связи с шестидесятилетием со дня рождения Твардовского наградили орденом Трудового Красного Знамени. Звание Героя Социалистического Труда он не получил. Это звание несколько позже было присвоено секретарю СП СССР Г. Маркову и А. Софронову, редактору журнала «Огонек», напечатавшему «письмо одиннадцати», — также в связи с их шестидесятилетием.

18 декабря 1971 года Твардовского не стало. И оказалось, что власти продолжали бояться даже мертвого Твардовского.

Похороны состоялись 21 декабря 1971 года.

Обычно с писателями такого масштаба прощались в Колонном зале Дома Союзов. Даже с Фадеевым, написавшим руководителям ЦК КПСС гневное предсмертное письмо и назвавшим их бюрократами и невеждами.

Правда, в 60-е годы традиция прощания с умершими деятелями политики и культуры в Колонном зале постепенно исчезла, и с Твардовским прощались в Центральном доме литераторов на улице Герцена. Но все подступы к ЦДЛ были перекрыты милицией. Вход был строго ограничен, пускали «по особым пропускам» и членским билетам ССП. Проститься с Твардовским тысячи и тысячи его читателей не смогли. Так и было задумано.

Установленный на сцене Большого зала ЦДЛ гроб был окружен почетным караулом и многочисленными венками, а все пришедшие проводить Твардовского находились в партере, огороженном живой цепью сотрудников ЦДЛ, чтобы никто из посторонних не мог зайти туда и остаться на панихиду. Такие меры предосторожности были приняты все той же властью, партийной и литературной.

 В зале стояла тишина, только через определенные промежутки времени где-то в фойе раздавался топот и в зале появлялась группа солдат. Солдаты шли вдоль сцены и уходили в противоположную дверь. На какое-то время снова наступала тишина, а потом опять топот, опять входили и уходили те же самые солдаты. Очевидно, их разместили где-то поблизости и периодически отправляли в зал. Возможно, такой «маневр» должен был создать иллюзию прохождения армии перед гробом автора «Василия Теркина».

А в это время сотни и тысячи людей тщетно пытались пройти в ЦДЛ. То же было и на Новодевичьем кладбище.

Тягостная обстановка в зале несколько разрядилась, когда к гробу подошел К. Симонов и произнес первые слова: «Умер великий русский поэт…» К сожалению, Р. Романова не привела этих слов К. Симонова, ограничившись цитатами из А. Солженицына.

Завершается книга прекрасными словами Василя Быкова: «…теперь, когда минуло многое и его уже нет, остается лишь еще раз убедиться в непреходящей ценности правды, к которой обязывает нас память перед его светлой и огромной личностью» (с. 764).

Многое из того, что заключено в книге о Твардовском, имеет эту истинную, «непреходящую ценность правды».

«Но все же, все же, все же…»

Дочитав книгу, с уважением оценив труд ее автора, нельзя не испытать ощущения неполноты в раскрытии заявленной Р. Романовой темы. Книга названа: «Александр Твардовский. Труды и дни». Но перед нами книга определенного жанра: это летопись, летопись жизни Твардовского, тщательно воссозданная, вобравшая многие факты его биографии, сведения о выходе его книг и об отдельных публикациях, о его деятельности редактора «Нового мира».

Столь же тщательно автор извлекла из протоколов заседаний Правления Союза писателей или из газет сообщения об участии Твардовского в заседаниях Секретариата или выступлениях его на праздничных «декадах» национальных литератур, или о поездках в города и республики Советского Союза. Тогда «труды и дни» Твардовского оказываются похожими на труды и дни многих других писателей.

Между тем «труды и дни» поэта — прежде всего его творчество, процесс творчества, его особый душевный мир. Этого в книге нет, да по законам жанра и не могло быть.

В самых, казалось, неподходящих условиях фронта, в разгар боев вокруг «Нового мира» Твардовский оставался поэтом, строго и требовательно относившимся к своему труду. Его творчество было работой, работой над каждым словом, над каждой строкой — это и составляло главный труд его дней и его жизни.

А в книге Р. Романовой названы только публикации Твардовского на страницах периодики, выходы отдельных изданий книг, то есть названы результаты, итоги поэтического труда, а не самый его процесс, что заявлено в заглавии.

Разумеется, книге Р. Романовой «мешают» «Рабочие тетради», в которых запечатлен не только труд поэта, но и развитие его общественных взглядов, все более и более расходившихся с общепринятыми партийными доктринами. Записи Твардовского, порой развернутые, порой совсем краткие, о состоянии советского общества, о противоречиях между теорией и практикой социалистического строительства, о партийных деятелях, с которыми ему приходилось встречаться, год от года становились все более резкими и критическими. Но это важнейшее направление духовных поисков поэта, решительно опровергающее миф о его сталинизме, оказалось вне поля зрения автора.

Жанр летописи не позволил автору включить многое, что составляло «труды и дни» поэта, в частности, чтение книг, которое, судя по «Рабочим тетрадям», было для Твардовского тоже процессом творческим.

Парадоксально, но в книге о «трудах и днях» Твардовского нет, да и не могло быть зафиксировано то, что составляло важнейшую черту его натуры: органическая любовь к земле и органическая потребность на земле трудиться — сажать деревья, косить траву, копать землю. Работа на земле, в саду, починка сломанного забора, устройство компостной ямы и тому подобные дела не были для него забавой городского жителя, но совершенно естественным делом. Один пример: запись в «Рабочих тетрадях» от 25 августа 1965 года: «Утренняя косьба на участке — осенняя темно-зеленая отава, трава, которой уже не цвести, грустный, по-осеннему прохладный запах»23 .

Но как ввести эту важную для характеристики именно трудов Твардовского запись в текст книги, где она разместилась бы между сообщением о заседании Правления СП СССР 20 августа, на котором решался вопрос о составе делегации писателей на Конгресс Европейского сообщества писателей в Риме, и текстом докладной записки в ЦК КПСС от 27 августа (с. 635)?

Так, несоответствие жанра книги и ее заглавия, обещающего гораздо более полный рассказ о «трудах и днях» Твардовского, оборачивается против автора.

Есть в книге другой серьезный пробел, который нельзя объяснить ее жанровым своеобразием. В предисловии Р. Романова пишет: «Не вошли в книгу <…> факты частной жизни поэта». Судя по всему, автор имела в виду семейную жизнь Твардовского, потому что о его жене Марии Илларионовне и дочерях Валентине и Ольге в книге есть только косвенные упоминания, чаще безымянные.

Между тем семья была для Твардовского отнюдь не «фактом частной жизни». 3 апреля 1942 года он писал Марии Илларионовне с фронта: «…я больше всего думаю о трех вещах: о войне, о своей работе и о тебе с детьми. И все это не порознь, а вместе. Т.е. это и составляет мое каждодневное духовное существование <…>

И не знаю, как бы тяжело мне было, в сто раз тяжелей, чем бывает порой, если б не было у меня тебя и детей»24 .

Можно ли отнести к «факту частной жизни» то, что было частью «каждодневного духовного существования» поэта?

Мария Илларионовна была женой Твардовского и матерью его детей, хозяйкой дома — хранительницей очага. И она была первым слушателем его стихов, серьезным критиком, все понимающим другом. О многом говорит их переписка в годы войны, опубликованная в книге «Я в свою ходил атаку…». После смерти Твардовского Мария Илларионовна занималась публикацией творческого наследия мужа, и ей удалось издать многое из неопубликованного при жизни Твардовского (в частности, переписку), начать публикацию «Рабочих тетрадей». На похоронах Марии Илларионовны один из друзей Твардовского произнес горькие и точные слова: «Сегодня мы второй раз прощаемся с Александром Трифоновичем».

Столь же большое место в жизни Твардовского принадлежало дочерям Валентине и Ольге, о которых в «Рабочих тетрадях» написано с гордостью и нежностью. Последние слова в последней, оборвавшейся записи в «Рабочей тетради» — о младшей дочери, Ольге. К тому же именно дочери продолжают начатую Марией Илларионовной публикацию творческого наследия Твардовского. Подготовленные ими книга «Я в свою ходил атаку…» и журнальная публикация «Рабочих тетрадей» 60-х годов имеют важнейшую историко-культурную ценность.

Но в книге Р. Романовой дочерям Твардовского почему-то места не нашлось. Не указаны ни даты их рождения, ни даже имена. Как исключение, названы даты жизни умершего сына и помещен горестный рассказ о нем Твардовского, опубликованный в воспоминаниях Марии Илларионовны «Колодня». Но ссылка дана не на эти воспоминания, что было бы, кажется, естественно, а прямо на книгу «Воспоминания об А.Т. Твардовском», где они были напечатаны.

Почему?

Эта «фигура умолчания» по отношению к семье Твардовского тем более непонятна, что о семье его отца Трифона Гордеевича и матери Марии Митрофановны (урожденной Плескачевской) даны подробные сведения, и это правильно. Жаль, однако, что, начав книгу с сообщения о деде поэта Гордее Васильевиче Твардовском, Р. Романова в дальнейшем ни разу не упомянула о том, что на протяжении многих лет Твардовского не оставляло стремление написать повесть или роман «Пан Твардовский», о чем свидетельствуют многие записи в «Рабочих тетрадях». И начать свое повествование он намеревался именно с рассказа о Гордее Васильевиче25 .

А вот о существовании семьи самого Александра Трифоновича можно узнать только косвенно, из некоторых документов: «Опросного листа», заполненного им при поступлении в Смоленский педагогический институт в 1932 году («6. Семейное положение <…> Женат. На иждив<ении> ребенок       9-ти месяцев» —  с. 77) или из его заявления 1934 года о назначении стипендии («Семейное положение: женат, имею на иждивении дочь 2-х лет, тещу 52-х. Жена работает» — с. 98). Кстати сказать, именно работающая жена — Мария  Илларионовна — и дала тогда возможность Твардовскому учиться.

Такие «белые пятна» в серьезном труде, обнаружившем превосходное знание автором широкого круга материалов, вызывают недоумение, а главное, обедняют образ самого Твардовского.

Р. Романова опирается, естественно, на многие, не только архивные, но и печатные источники и более всего на публикации Марии Илларионовны, этого, однако, не указывая. Между тем именно вдове Твардовского принадлежали важнейшие посмертные публикации, которые использованы Р. Романовой. Это книги «Воспоминания об А.Т. Твардовском»; «Твардовский А. Письма о литературе»; «А. Твардовский. Рабочие тетради (1953–1960)», а также публикации в периодической печати. Не указано, что «Рабочие тетради (1961–1971)» опубликовали В. и О. Твардовские (за 1961—1964 годы при участии Ю. Буртина).

Правда, и в ряде других случаев, приводя уже опубликованные архивные документы, Р. Романова делает ссылки только на архивы, где они хранятся, не указывая, где и кем они были впервые напечатаны.

Следует сказать и об одном серьезном упущении, связанном уже с изданием книги и очень существенном: отсутствии именного указателя. Без указателя огромное количество имен, названий книг, периодики, русской и иностранной, остается мертвым грузом на страницах книги. Впрочем, в книге нет и оглавления, не значится и имя редактора, но редактор в изданиях такого рода просто необходим.

Книга о Твардовском издана небольшим, даже по современным меркам, тиражом: всего 500 экземпляров. А книга эта — важная и полезная и для понимания роли Твардовского в истории русской литературы, и для понимания самой истории русской литературы, и русской общественной мысли       ХХ века. Дополнительный тираж, а точнее, второе, дополненное и исправленное издание — необходимо. Можно только пожелать, чтобы новое издание вышло под новым, более точным названием: «Летопись жизни и творчества А.Т. Твардовского».

 

 1Романова Регина. Александр Твардовский. Труды и дни. М.: Водолей Publishers, 2006. Далее ссылки на это издание в тексте статьи.

 2Твардовский А. «Я в свою ходил атаку…». Дневники. Письма. 1941–1945. М.: Вагриус, 2005. С. 393.

 3Твардовский А. Указ. соч. С. 97–100.

4 Дружба народов. 1993. № 11.

5 См. письмо А. Фадеева М. Твардовской от 8 июля 1954 года // Дружба народов. 2000. № 5.

 6 Знамя. 1989. № 7. С. 143.

 7 Там же. С. 151.

 8 Там же. С. 153.

 9 См.: Знамя. 2000. № 7. С. 135–137, 149.

 10 Знамя. 2002. № 2. С. 115.

 11 Независимая газета. 2000. 8 апреля.

 12 Знамя. 2003. № 10. С. 143–144.

 13 Знамя. 2004. № 5. С. 151.

 14 Там же. С. 151–152.

 15 Знамя. 2004. № 5. С. 152.

 16 Знамя. 2004. № 9. С. 148.

 17 См. статью В.А. Твардовской «А.Г. Дементьев про-тив “Молодой гвардии”» // Вопросы лите-ратуры. 2005. № 1.

 18 Знамя. 2004. № 11. C. 169. У Р. Романовой эта запись, цитиро-ванная час-тично, датируется 6 ноября.

 19 Знамя. 2005. № 9. C. 162. Р. Романова привела в книге окончательный текст заявле-ния Твардовского (с. 741).

 20 Письмо опубликовано М.И. Твардовской в «Литератур-ном обозрении» (1982, № 4. С. 109), его цитирует Р. Романова.

 21 Знамя. 2005. № 10. С. 152–153.

 22 Как следует из комментария В. Твардовской, он послал телеграмму про-теста и Н. Подгорному (Знамя. 2005. № 10. С. 167, 176).

 23 Знамя. 2002. № 2. С. 143.

 24Твардовский А. Указ. соч. С. 84–85.

 25 См.: Знамя. 1989. № 7. С. 163.


Источник: http://magazines.russ.ru/voplit/2007/1/di1.html


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Александр Трифонович Твардовский. Василий Тёркин Вязание спицами разными цветами пряжи

Василий теркин цитаты из текста Василий теркин цитаты из текста Василий теркин цитаты из текста Василий теркин цитаты из текста Василий теркин цитаты из текста Василий теркин цитаты из текста Василий теркин цитаты из текста

ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ